Category: дети

red_eyes

О "слезинке ребенка" и умении читать по складам

Решение второстепенных государственных проблем не может быть куплено страданиями даже одного невинного человека. Не говоря уже о "слезинке ребенка". …Если все это достигается за счет хотя бы даже одного человека, то этого делать нельзя.

Краткое содержание истории. Очень неоднозначный писатель Ф.М.Достоевский вложил в уста крайне неоднозначного персонажа Ивана Карамазова пресловутые слова о "слезинке ребенка". Некий русский "интеллигент" (то ли сочувственно, то ли карикатурно обобщенный Ф.М.Достоевским в образе Ивана Карамазова), не удосужившись то ли прочитать, то ли понять то, что имел в виду писатель, подхватил эти слова, переиначил на свой хохряк и начал кидаться ими в дело и не в дело, то ли пустословия ради, то ли оправдания своей недееспособности для. Некие хитрожопые граждане прилепили эти слова к авторитету самого Достоевского и начали всячески подогревать это "слезливое" настроение в головах любомудрствующих созерцателей, подводя тем самым, с одной стороны, некую этическую базу под очернение ряда исторических деятелей и деяний, крайне невыгодных и оттого неприятных упомянутым хитрожопым гражданам, с другой - связывая руки "хирургам" будущего и настоящего, в меру сил пытающихся бороться с реальным злом.

"Я тысячу раз дивился на эту способность человека (и, кажется, русского человека по преимуществу) лелеять в душе своей высочайший идеал рядом с величайшею подлостью, и все совершенно искренно. Широкость ли это особенная в русском человеке, которая его далеко поведет, или просто подлость – вот вопрос!" (Ф.М.Достоевский. Подросток)

Теперь подробнее о том, что же всё-таки хотел сказать Ф.М.Достоевский.

К. Мочульский. Гоголь. Соловьев. Достоевский:

"Иван Карамазов появляется в черновых записках под названиями "ученый", "ученый брат", "убийца". Идейная концепция романа уже создана; настоящий отцеубийца не Смердяков, а безбожник Иван. […]

Иван знает, что будет убийство, — и умывает руки. Он не сторож брата своего, за чужие поступки не отвечает. Но попустительство его фатально превращается в сообщничество. Смердяков намекал на то, что он убьет старика, и был уверен, что Иван его понял и дал свое согласие. Он решился на убийство, так как знал, что тот желает смерти своего отца. Иван был вдохновителем, Смердяков только орудием. […]

Лакей говорит Ивану: "Главный убивец во всем здесь единый вы–с, а я только самый не главный, хоть это и я убил. А вы самый законный убивец и есть". […]

В мире есть иррациональное начало, зло и страдание, которое непроницаемо для разума. Иван строит свою гениальную аргументацию на самом чистом виде зла — страдании детей. Ничем нельзя ни объяснить, ни оправдать слез пятилетней девочки, истязуемой родителями–садистами, мучений мальчика, затравленного борзыми собаками, стонов младенцев, вырезанных турками в Болгарии. Если мировая гармония необходимо основана на слезах и крови, то прочь такую гармонию! "Не стоит она слезинки, хотя бы одного только замученного ребенка, который бил себя кулачками в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к "Боженьке", — заявляет Иван и насмешливо заключает: "Слишком дорого оценили гармонию, и не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно… Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет Ему почтительнейше возвращаю". […]

"Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, Им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять". Бога он принимает, но только для того, чтобы возложить на Него ответственность за созданный Им "проклятый хаос", чтобы похулить святое Имя Его и с убийственной "почтительностью" возвратить Ему билет. "Бунт" Ивана страшнее наивных шуточек атеистов XVIII века. Иван не безбожник, а богоборец. Аргументация его кажется совершенно неопровержимой. Он обращается к христианину Алеше и заставляет его принять свой атеистический вывод. "Скажи мне сам прямо, — говорит он, — я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой; но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачком в грудь, и на неотмщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!"

И Алеша, верующий и пламенно любящий Бога, на вопрос этот принужден ответить: "Нет, не согласился бы". Это значит: архитектора, создавшего мир на слезах детей, я не принимаю; в такого Бога я верить не могу. Иван торжествует: сетью своих логических умозаключений он поймал "монаха" и вовлек его в свой "бунт". […]

Острота рассуждения Ивана в том, что он отрицает Бога из любви к человечеству, выступает против Творца в роли адвоката всего страждущего творения. В этом самозванстве таится дьявольский обман. Атеист взывает к благородным человеческим чувствам — сострадания, великодушия, любви, но в его устах это чистая риторика. […]

Collapse )