Жора, он же Гога, он же Георгий Иваныч (i_contester) wrote,
Жора, он же Гога, он же Георгий Иваныч
i_contester

Categories:

О "слезинке ребенка" и умении читать по складам

Решение второстепенных государственных проблем не может быть куплено страданиями даже одного невинного человека. Не говоря уже о "слезинке ребенка". …Если все это достигается за счет хотя бы даже одного человека, то этого делать нельзя.

Краткое содержание истории. Очень неоднозначный писатель Ф.М.Достоевский вложил в уста крайне неоднозначного персонажа Ивана Карамазова пресловутые слова о "слезинке ребенка". Некий русский "интеллигент" (то ли сочувственно, то ли карикатурно обобщенный Ф.М.Достоевским в образе Ивана Карамазова), не удосужившись то ли прочитать, то ли понять то, что имел в виду писатель, подхватил эти слова, переиначил на свой хохряк и начал кидаться ими в дело и не в дело, то ли пустословия ради, то ли оправдания своей недееспособности для. Некие хитрожопые граждане прилепили эти слова к авторитету самого Достоевского и начали всячески подогревать это "слезливое" настроение в головах любомудрствующих созерцателей, подводя тем самым, с одной стороны, некую этическую базу под очернение ряда исторических деятелей и деяний, крайне невыгодных и оттого неприятных упомянутым хитрожопым гражданам, с другой - связывая руки "хирургам" будущего и настоящего, в меру сил пытающихся бороться с реальным злом.

"Я тысячу раз дивился на эту способность человека (и, кажется, русского человека по преимуществу) лелеять в душе своей высочайший идеал рядом с величайшею подлостью, и все совершенно искренно. Широкость ли это особенная в русском человеке, которая его далеко поведет, или просто подлость – вот вопрос!" (Ф.М.Достоевский. Подросток)

Теперь подробнее о том, что же всё-таки хотел сказать Ф.М.Достоевский.

К. Мочульский. Гоголь. Соловьев. Достоевский:

"Иван Карамазов появляется в черновых записках под названиями "ученый", "ученый брат", "убийца". Идейная концепция романа уже создана; настоящий отцеубийца не Смердяков, а безбожник Иван. […]

Иван знает, что будет убийство, — и умывает руки. Он не сторож брата своего, за чужие поступки не отвечает. Но попустительство его фатально превращается в сообщничество. Смердяков намекал на то, что он убьет старика, и был уверен, что Иван его понял и дал свое согласие. Он решился на убийство, так как знал, что тот желает смерти своего отца. Иван был вдохновителем, Смердяков только орудием. […]

Лакей говорит Ивану: "Главный убивец во всем здесь единый вы–с, а я только самый не главный, хоть это и я убил. А вы самый законный убивец и есть". […]

В мире есть иррациональное начало, зло и страдание, которое непроницаемо для разума. Иван строит свою гениальную аргументацию на самом чистом виде зла — страдании детей. Ничем нельзя ни объяснить, ни оправдать слез пятилетней девочки, истязуемой родителями–садистами, мучений мальчика, затравленного борзыми собаками, стонов младенцев, вырезанных турками в Болгарии. Если мировая гармония необходимо основана на слезах и крови, то прочь такую гармонию! "Не стоит она слезинки, хотя бы одного только замученного ребенка, который бил себя кулачками в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к "Боженьке", — заявляет Иван и насмешливо заключает: "Слишком дорого оценили гармонию, и не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно… Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет Ему почтительнейше возвращаю". […]

"Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, Им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять". Бога он принимает, но только для того, чтобы возложить на Него ответственность за созданный Им "проклятый хаос", чтобы похулить святое Имя Его и с убийственной "почтительностью" возвратить Ему билет. "Бунт" Ивана страшнее наивных шуточек атеистов XVIII века. Иван не безбожник, а богоборец. Аргументация его кажется совершенно неопровержимой. Он обращается к христианину Алеше и заставляет его принять свой атеистический вывод. "Скажи мне сам прямо, — говорит он, — я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой; но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачком в грудь, и на неотмщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!"

И Алеша, верующий и пламенно любящий Бога, на вопрос этот принужден ответить: "Нет, не согласился бы". Это значит: архитектора, создавшего мир на слезах детей, я не принимаю; в такого Бога я верить не могу. Иван торжествует: сетью своих логических умозаключений он поймал "монаха" и вовлек его в свой "бунт". […]

Острота рассуждения Ивана в том, что он отрицает Бога из любви к человечеству, выступает против Творца в роли адвоката всего страждущего творения. В этом самозванстве таится дьявольский обман. Атеист взывает к благородным человеческим чувствам — сострадания, великодушия, любви, но в его устах это чистая риторика. […]


Иван в бессмертие не верует и людей любить не может. Он надевает на себя маску человеколюбия, чтобы поставить себя на место человеколюбца-Бога. Он-де добрее и сострадательнее Бога; он создал бы более справедливый порядок. Горделивое притязание Люцифера, древнее, как мир. Если снять с "бунта" богоборца лживо–гуманные покровы, он сведется к одному положению: существование в миpe зла доказывает, что Бога нет. […]

Инквизитор оправдывает измену Христу тем же мотивом, каким Иван оправдывал свое богоборчество, — человеколюбием."

Во всей этой истории со "слезинкой" есть и такой еще момент. Иван Карамазов спрашивает Алешу, согласился бы он построить всеобщее счастье на "слезках ребеночка". Алеша отвечает: "Нет, не согласился бы". Но дальше Иван задает еще один вопрос: "И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласились бы сами принять свое счастие на неоправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться навеки счастливыми?" "Нет, не могу допустить" – отвечает сказочный Алеша.

Проблема, однако, в том, что большинство людей (если не все) при определенных условиях как раз таки и согласились бы (хотя почему "бы", они и без всяких "бы" это неоднократно доказывали и доказывают). Просто причинно-следственная связь между их действием (бездействием) несколько более опосредована, чем то предусмотрено в УК. Что дает им повод думать, что они тут как бы ни при чем. К тому же, к их услугам всегда найдется сонм "акробатов пера", навязчиво-готовых еще более завуалировать эту связь, переложить вину на сторону и т.п., устраняя тем самым неприятный когнитивный диссонанс.

И Федор Михалыч тому не исключение. "Кстати, о пролитой крови. А что, если наши добровольцы, хоть и без объявления Россией войны, разобьют наконец турок и освободят славян? …Дай бог успеха русским добровольцам; а слышно, русских офицеров убивают опять в битвах десятками. Милые!" (Ф.М.Достоевский. Дневник писателя) Ни слова о детских слезинках, как можно заметить. Про кровь невинных в Ветхом завете я уж лучше промолчу.

"Пусть тому, что здесь случилось не мы виной,
А лишь тот, кто был с тобой в последний раз.
Но боюсь, что в той верёвке намыленной
Есть по ниточке от каждого из нас".


Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Том I.:

Говоря о политиках и их делах, мы не имеем права соблазниться тоталитарным морализаторством. Нельзя исключать мораль, впадать в нигилизм и рассматривать людей как вещи, как средства для достижения целей. Но нельзя и судить о реальности исходя исключительно из идеалов. Они иррациональны и недоказуемы, а в земной жизни не обойтись без разума - "его сон рождает чудовищ". Земля и небо должны быть в согласии. Подавлять моральными принципами земную реальность - именно соблазн, это притягивает, возвышает тебя в твоих собственных глазах. Люди, охваченные таким соблазном, превращаются в фанатиков и много горя приносят ближним. […]

Точно таким же соблазном был вытащенный из речи Ивана Карамазова образ "слезинки ребенка", которую ни в коем случае нельзя пролить даже ради вселенского счастья. Эту фразу тоже замусолили, как будто Иван Карамазов - не психопат с расщепленным сознанием, а как минимум святой мудрец всех религий мира. Да разве образ карамазовской "слезинки" приложим к реальной земной жизни? В жизни-то перед нами выбор стоит всегда намного труднее. Что делать, если ради спасения жизни одного ребенка приходится пролить слезинку другого? Тоже нельзя? Стреляя в немца, наш солдат разве не знал, что заставляет пролить слезинку его невинного ребенка?

Можно даже высказать как аксиому: наверняка становится палачом тот правитель, который не выполняет своего тяжелого долга из опасения ненароком вызвать чью-то невинную слезинку. […]

В отличие от индивидуального убийцы политик может стать палачом и никого сам не посылая на смерть - он может убивать своим бездействием, своей "добротой". И напротив, политик, который карает (а в крайних обстоятельствах даже жестоко), может на деле быть спасителем от палачей.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments