Жора, он же Гога, он же Георгий Иваныч (i_contester) wrote,
Жора, он же Гога, он же Георгий Иваныч
i_contester

Эдуардо Галеано про Потоси́ и немного про Ханты-Мансийск

Первый из трех экстрактов из книги Эдуардо Галеано "Вскрытые вены Латинской Америки" (1970) (той самой, которую Уго Рафаэль Чавес Фриас подарил Бараку Хуссейну Обаме младшему). Здесь и далее цитируется по русскому изданию 1986 г., с моими (иногда существенными) правками перевода. Весь жирный шрифт тоже мой.

Говорят, что в Потоси́ в период его расцвета даже лошадиные подковы делались из серебра. Из серебра изготовляли церковные алтари и крылья херувимов для крестных ходов, в 1658 г. на праздник тела господня с улиц города — начиная от главной и вплоть до церкви францисканцев — сняли булыжник и полностью замостили их брусками чистого серебра. [...] Яремная вена вицекоролевства, источник американского серебра, город Потоси, согласно переписи 1573 г., насчитывал 120 тыс. жителей. Всего 28 лет прошло с того момента, как город возник на пустынных андских склонах, но он уже — словно по мановению волшебной палочки — догнал по численности населения Лондон и превзошел Севилью, Мадрид, Рим и Париж. В 1650 г., согласно новой переписи, население Потоси составляло уже 160 тыс. жителей. Потоси был одним из самых крупных и самых богатых городов мира, в десять раз превосходившим численностью населения Бостон, и все это в ту эпоху, когда Нью-Йорк еще не называли Нью-Йорком. [...] В начале XVII в. в городе уже было 36 богато украшенных церквей, множество игорных домов и 14 школ танцев. [...] Шелка и полотно привозили из Гранады, Фландрии и Калабрии, шляпы — из Парижа и Лондона, бриллианты — с Цейлона, драгоценные камни — из Индии, жемчуг — из Панамы, чулки — из Неаполя, хрусталь — из Венеции, ковры — из Персии, благовония — из Аравии, фарфор — из Китая. Дамы блистали бриллиантами, рубинами и жемчугами, кавалеры щеголяли в тончайшем расшитом голландском сукне. [...]
Между 1545 и 1558 гг. были открыты богатые залежи серебра в Потоси, на территории современной Боливии, а также в Сакатекасе и Гуанахуато, в Мексике. В этот же период начал применяться процесс ртутной амальгамации, который сделал возможной эксплуатацию руд с низким содержанием серебра. "Серебрянная лихорадка" быстро затмила по своим масштабам золотую. К середине XVII в. серебро составляло уже 99% экспорта минеральной продукции Латинской Америки.
Америка была в то время сплошным огромным рудником, и сердцем этого рудника был Потоси. [...] За время между 1503 и 1660 гг. в порт Севильи прибыло 185 тыс. килограммов золота и 16 млн. килограммов серебра. Серебро, привезенное в Испанию за полтора с небольшим века, в три раза превосходило все европейские запасы этого металла. И это еще не полная оценка, поскольку она не учитывает контрабандное серебро.
Драгоценные металлы, вывезенные из новых колониальных владений, стимулировали экономическое развитие Европы, более того, они, можно сказать, были его необходимым условием. Даже последствия завоевания персидских сокровищ, которые Александр Македонский сделал достоянием эллинского мира, не могут сравниться со значением того вклада, который внесла Америка в прогресс. Не в свой прогресс и не в развитие Испании, конечно, хотя именно Испании принадлежали месторождения американского серебра. Как говорили в XVII в., «Испания — это рот, который принимает пищу, пережевывает ее, размягчает и тут же отправляет другим органам, у самого же не остается ничего, кроме мимолетного ощущения вкуса до нескольких застрявших в зубах крошек». Дойная корова принадлежала испанцам, но молоко ее доставалось другим. Кредиторы королевства, в большинстве своем иностранцы, систематично опустошали сундуки «Дома контратаций», где под тремя замками, ключи от которых находились у трех разных людей, хранились сокровища Америки.
Корона была заложена. Плывущее через океан серебро заранее было отдано немецким, женевским, фламандским, а также испанским банкирам. То же самое происходило и с налогами, собираемыми внутри Испании: в 1543 г. 65% королевских доходов ушло на уплату долгов. Лишь малая часть американского серебра доставалась испанской экономике. Хотя формально его оприходовали в Севилье, оседало оно в руках Фуггеров, могущественных банкиров, которые ссужали папу средствами для завершения строительства собора святого Петра, а также в руках других крупнейших ростовщиков эпохи, таких, как Вельзер, Шец, Гримальди. Кроме того, серебро шло на оплату ввозимых в Новый Свет товаров неиспанского производства.
У этой богатой империи была бедная метрополия, в которой, однако, иллюзия процветания способствовала надуванию все более претенциозных "пузырей". Корона вела священную войну сразу в нескольких местах, а аристократия в это время занималась расточительством, на испанской земле увеличивалось количество священников и воинов, дворян и нищих, увеличивалось в том же стремительном темпе, в каком росли цены и ссудный процент. Промышленность, едва родившись, уже хирела в этом королевстве обширных и бесплодных латифундий, больная испанская экономика не в силах была вынести потрясение, вызванное резким повышением спроса на продукты питания и потребительские товары, потрясение, явившееся неизбежным следствием колониальной экспансии. Значительное увеличение расходов на общественные нужды и удушающее давление возрастающего спроса на потребительские товары в заморских владениях привели к обострению торгового дефицита и развязали галопирующую инфляцию. Кольбер писал: «Чем больше государство торгует с испанцами, тем больше у него серебра». В Европе завязалась острая борьба за овладение испанским рынком и серебром. Французская памятная записка конца XVII в. позволяет нам узнать, что, несмотря на юридическую видимость монополии, Испания в то время контролировала всего лишь 5% торговли «своих» заморских колониальных владений. Почти треть всей торговли находилась в руках голландцев и фламандцев, четвертая часть принадлежала французам, генуэзцы контролировали более 20%, англичане — 10%, и немцы — немногим меньше. Америка была бизнесом для европейцев, европейским рынком. [...]
Металлы Америки — дурман и проклятие Испании — обеспечивали возможность для борьбы против нарождающихся сил новой экономической формации. Карл V подавил кастильскую буржуазию в войне против коммунерос, восстание которых превратилось в социальную революцию, направленную против знати, ее собственности и привилегий. [...]
Борьба против поступательного хода истории маскировалась защитой католической веры. Изгнание при Изабелле и Фердинанде евреев, то есть испанцев иудейского вероисповедания, лишило страну искусных ремесленников и крайне необходимых капиталов. По своим последствиям эта акция оказалась даже более вредной для страны, чем изгнание арабов — то есть на самом деле испанцев мусульманского вероисповедания, — хотя тогда, в 1609 году, не менее 275 тыс. человек были выдворены за пределы Испании, что нанесло катастрофический ущерб экономике Валенсии; плодородные земли в Арагоне, к югу от Эбро, оказались заброшенными. Еще раньше Филипп II выслал из страны по религиозным мотивам тысячи ремесленников-фламандцев, уличенных или заподозренных в протестантизме; Англия приютила их на своей земле, и они внесли заметный вклад в развитие британских мануфактур.
Итак, главными препятствиями на пути промышленвого развития Испании были вовсе не огромные размеры империи, не трудности сообщения. Дело в том, что испанские владельцы капитала превращались в рантье, не вкладывали свои деньги в развитие промышленности, а скупали кредитные бумаги у Короны. Излишки денег утекали в непроизводительные русла: старые богачи — рыцари ножа и дубинки, обладатели латифундий и громких титулов — возводили дворцы и накапливали сокровища, а новые богачи — спекулянты и торговцы — скупали земли и титулы старой знати. Ни те, ни другие практически не платили налогов, их нельзя было посадить в тюрьму за долги. А тот, кто решал заняться промышленной деятельностью, автоматически лишался дворянского звания. [...]
Лилльские и аррасские кружева, брюссельские гобелены и флорентийская парча, венецианское стекло и миланское оружие, французское вино и полотно, уничтожая в зародыше местную промышленность, наводнили испанский рынок, чтобы насытить неуемную страсть к роскоши богатых паразитов, могущество и количество которых все росло в нищавшей день ото дня стране. Промышленность умирала, не родившись, и Габсбурги делали все возможное, чтобы ускорить ее гибель. В середине XVI в. этот процесс дошел до крайней точки: был разрешен импорт иностранных тканей и одновременно запрещен вывоз испанских сукон куда бы то ни было, за исключением Америки.
Совершенно иной, как отмечает Рамос, была экономическая политика Генриха VIII или Елизаветы I в находящейся на подъеме Англии: там они, напротив, запретили вывоз из страны золота и серебра, монополизировали векселя, препятствовали вывозу шерсти и изгнали из британских портов купцов Ганзейского союза Северного моря. А итальянские республики защищали свою внешнюю торговлю и свою промышленность посредством таможенных тарифов, привилегий и строгих запретов: так, искусным итальянским мастерам под угрозой смертной казни запрещалось покидать родину.
Упадок воцарился повсюду. Из 16 тыс. ткацких станков, остававшихся в Севилье, когда умер Карл V, то есть в 1558 г., к моменту смерти Филиппа II, то есть через 40 лет, сохранилось только 400. Семимиллионное поголовье овец в Андалусии сократилось до 2 млн. Прекрасный портрет общества этой эпохи создан Сервантесом в его романе «Дон Кихот Ламанчский», снискавшем, кстати, огромную популярность в Америке. Декрет середины XVI в. закрыл дорогу в Испанию иностранным книгам и запретил студентам проходить курс обучения за рубежом; количество студентов в Саламанке за несколько десятилетий уменьшилось вдвое; зато в стране насчитывалось 9 тыс. монастырей, и клир увеличивался так же быстро, как знать плаща и шпаги; 160 тыс. иностранцев захватили внешнюю торговлю, а расточительство собственной аристократии обрекало страну на экономическое бессилие. К 1630 г. полторы с небольшим сотни герцогов, маркизов, графов и виконтов получали около 5 млн. дукатов годовой ренты, придававших ослепительный блеск их звучным титулам. Герцог Мединасели имел 700 слуг, 300 слуг было у герцога Осунского, который, заочно состязаясь с русским царем, вырядил их всех в меховые шубы. [...] 1700 г. отмечен концом правления Габсбургов. Крах был полным. Огромный процент незанятого населения, заброшенные латифундии, пришедшая в хаос денежная система, разоренные промыслы, проигранные войны, опустошенная казна и не признаваемая в провинциях центральная власть [...].
В первом томе «Капитала» К. Маркс писал: «Открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, первые шаги по завоеванию и разграблению Ост-Индии, превращение Африки в заповедное поле охоты на чернокожих — такова была утренняя заря капиталистической эры производства. Эти идиллические процессы суть главные моменты первоначального накопления».
Грабеж — внутренний и внешний — был основным способом первоначального накопления капитала, обеспечившего переход от эпохи средневековья к новому этапу мирового экономического развития. По мере того как распространялось денежное хозяйство, неэквивалентный обмен охватывал все более широкие социальные слои и все более обширные районы планеты. Эрнест Мандель подсчитал стоимость золота и серебра, вывезенного из Америки до 1660 г.; стоимость добычи, захваченной в Индонезии голландской «Ост-Индской компанией» с 1650 до 1780 г.; прибыли французского капитала, нажитые на работорговле в течение XVIII в.; доходы, полученные за счет эксплуатации рабского труда на Британских Антильских островах и за счет полувекового ограбления Англией Индии; полученный им результат превосходит суммарную стоимость капитала, вложенного во всю европейскую промышленность до 1800 г. Мандель обращает внимание, что эта огромная масса капитала создала благоприятные условия для капиталовложений в Европе, стимулировала «дух предпринимательства», явилась финансовой основой учреждения мануфактур, которые дали мощный толчок промышленной революции. Однако огромная международная концентрация богатств, оказавшая столь благоприятное воздействие на Европу, одновременно препятствовала накоплению капитала в ограбленных регионах. [...]
В ходе процесса формирования латиноамериканской экономики, начиная с периода вывоза металлов и до того времени, когда вместо них стали экспортировать продукты питания, каждый регион отождествлялся с тем, что он производит, и производил то, что от него ждали в Европе: каждый из товаров, загружаемых в трюмы галеонов, бороздивших океан, стал специализацией и проклятием того региона, где он производился. Международное разделение труда, которое возникло вместе с капитализмом, более всего напоминало, по меткому замечанию Поля Барана, распределение обязанностей между всадником и лошадью. Мировые колониальные рынки росли как простые придатки внутреннего рынка нарождающегося капитализма.
Сельсо Фуртадо отмечает, что европейские феодалы, получив прибавочный продукт от эксплуатируемого ими населения, в той или иной форме использовали его там, где он был произведен, в то время как главная задача испанцев, получивших от короля копи, земли и индейцев Америки, состояла в том, чтобы, изъяв прибавочный продукт, вывезти его в Европу. Это замечание позволяет лучше понять конечную цель испанской колониальной системы, сложившейся в Америке: при некоторых внешне феодальных чертах она, в сущности, призвана была обслуживать зарождающийся в других странах мира капитализм. В конце концов, и в наше время богатые центры капитализма не могли бы существовать без бедных закабаленных окраин: те и другие образуют единую систему.
Но не весь прибавочный продукт утекал в Европу. Заправлявшие колониальным хозяйством купцы, владельцы рудников, крупные землевладельцы имели право на свою часть доходов, создаваемых трудом индейцев и негров под подозрительным под подозрительным и всевидящим оком Короны и ее главного союзника — церкви. Власть была сосредоточена в руках немногих — тех, кто отправлял в Европу драгоценные металлы и продукты питания и получал оттуда предметы роскоши. На оплату этих предметов роскоши и уходили состояния, сколачиваемые в Америке. Правящие классы не питали ни малейшего интереса ни к диверсификации колониальных экономик, ни к подъему технического и культурного уровня населения: они выполняли другую функцию в механизме мировой экономики. Ужасающая нищета народа, столь выгодная с точки зрения господствующих интересов, препятствовала развитию внутреннего потребительского рынка. [...]
Тот капитал, который оставался в Америке после поглощения его львиной доли европейским капитализмом, осуществлявшим процесс первоначального накопления, не приводил на латиноамериканском континенте — в отличие от европейского — к созданию базы промышленного развития, а растрачивался совсем на другие цели — на сооружение великолепных дворцов и пышных храмов, на приобретение драгоценностей, богатых одежд, роскошной мебели, на содержание многочисленной прислуги, на устроение расточительных празднеств. Кроме того, значительная часть избыточного продукта обездвиживалась посредством приобретения новых земельных участков либо замыкалась в круговороте торговых и спекулятивных сделок. [...]
Андре Гундер Франк, проанализировавший природу отношений в системе «метрополии — сателлит» как цепь последовательных подчинений, в одной из своих работ отмечает: в настоящий момент наибольшей отсталостью и бедностью характеризуются как раз те регионы, которые ранее были теснее других связаны с метрополией и пережили в свое время периоды бурного роста. Эти районы когда-то являлись основными производителями продукции, экспортировавшейся в Европу или позднее в Соединенные Штаты, а также самыми изобильными источниками капитала, однако впоследствии были оставлены метрополией, когда по тем или иным причинам торговля с ними приходила в упадок. Ярким примером подобного падения в пропасть служит Потоси. [...]
В XVIII в. появляются первые признаки заката экономики серебра, центром которой являлся Потоси, однако еще в эпоху завоевания независимости население территорий, на которых располагается современная Боливия, превышало население земель, входящих сегодня в состав Аргентины. А полтора века спустя население Боливии было уже почти в шесть раз меньше населения Аргентины. Потоси эпохи своего расцвета, с его показной роскошью и расточительством, оставило в наследство современной Боливии блеклые воспоминания о прежней гламурной жизни, развалины дворцов и церквей да 8 млн. погибших индейцев. Любой бриллиант, украшавший герб какого-нибудь богатого кабальеро, стоил больше, чем мог заработать индеец-митайо за всю свою жизнь. Но кабальеро сбежали, прихватив с собой бриллианты. И сегодняшняя Боливия, одна из самых бедных стран мира, могла бы похвастать — если бы это не было так удручающе бессмысленно — лишь тем, что именно она заложила основы нынешнего богатства большинства развитых стран мира. В наши дни Потоси — не более чем один из нищих городов нищей Боливии.
Tags: Латинская Америка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments