"Я композитор! - А по-моему, ты говно!"
Странная (казалось бы) вещь: чем набыченней законодательство как бы защищает как бы авторские права, тем обреченнее сама фигура автора превращается в пустое место (в лучшем случае – в элемент дизайна торговой марки). Особенно наглядно и неприглядно это прослеживается на "чистых" композиторах и сценаристах. Не очень понимаю причин такого глобального дифферента на исполнительский "нос", может, кто поделится соображениями? Пара цитат на тему:
#1:
М.Минков: Я успел застать то благодатное время, когда объявляли: "Автор музыки…", "Автор слов…". Сегодня в нашем обществе тенденция такова, что мало кого интересует авторство. Со сцены говорят: "Поёт такой-то...". И точка. А на некоторых радиостанциях придерживаются откровенно пиратской политики: "Хотите узнать название и автора композиции - шлите SMS. Сообщение платное". Разве раньше можно было такое представить? Подобное же хамское отношение к первоисточникам и на нашем телевидении, когда после окончания фильма пускают "барабан" с титрами, причём на такой скорости, что имена ни авторов фильма, ни актёров, ни композиторов прочитать невозможно.
#2:
М.Минков: Мне позвонили и сказали: некий Samsung Electronics пропагандирует себя, используя песню под названием "Сюрприз", […] и никто ничего мне как бы об этом не сказал. Я позвонил тем, кто это делал, и сказал: "Ребята, я-то жив, что ж не спросили-то? Я б не отказал." А они мне говорят: "А что спрашивать-то? Скажите еще спасибо, что мы взяли." Я говорю: "И даже извиниться не желаете?" Они сказали: "Нет". Я говорю: "Тогда до встречи в суде". […] И вдруг я слышу, как судья говорит секретарше суда: "Что-то пошли суды по авторскому праву, по интеллектуальной собственности, надо бы прочитать что-нибудь…". А она ведет суд…
[…] Б.Ноткин: Например, Таня Буланова исполнила "Не отрекаются, любя", не спрося Вашего согласия, и Вы и на нее обиделись […] Ну хорошо хоть, что Таню Буланову Вы простили, потому что Борю Моисеева за то же самое Вы не простили…
М.Минков: Нет. […] Боря отослал меня к своему продюсеру, который со мной разговаривал так, что просто сразу хотелось повесить трубку. Ни "извините", ни сказать, что, мол, ошибочка вышла – [сразу спросил], сколько мне надо денег…
#3:
В.Мартынов: Я еще застал то время, когда слово "композитор" звучало так же гордо, как, по мысли Горького, должно было бы звучать слово "человек". Это было время, когда на великосветских раутах к Стравинскому выстраивались очереди из премьер-министров, князей, финансовых воротил и прочих сильных мира сего, для того чтобы чокнуться с ним бокалом шампанского; где-то на окраинах Москвы в малогабаритных квартирах физико-математических наук после очередной порции гения самиздатских "хроник", затаив дыхание, слушали запись Восьмой или Четвертой симфонии Шостаковича; и когда дирижер Константин Иванов, зайдя поздно вечером к соседу за спичками, мог сказать: "У меня огромное счастье: Эшпай написал новую симфонию".
В то время название книги Онеггера "Я — композитор" звучало вполне жизнеутверждающе и еще не ассоциировалось с ситуацией хармсовского композитора из "Четырех иллюстраций" […]. Однако в 1970-е годы […] в словах "я композитор" все более и более явственно начали прослушиваться хармсовские обертоны. Дальше дело пошло еще хуже, и уже в конце 1980-х годов Володя Тарнопольский рассказывал мне, как, оказавшись однажды в каком-то пансионате на отдыхе, он постеснялся сознаться в том, что является композитором, и представился своему соседу по столу физиком. По закону падающего бутерброда этот сосед оказался именно физиком, который страшно обрадовался тому, что сидит за одним столом с коллегой, и тут же принялся расспрашивать Тарнопольского о знакомых физиках и о каких-то статьях в научных журналах. В результате Володя перестал ходить на завтраки…



